Неточные совпадения
К осени мужик порадовался на свои лозины: шесть штук принялись. На другую весну овцы обгрызли четыре лозины, и две только
остались. На другую весну и эти обгрызли овцы. Одна совсем пропала, а другая справилась, стала окореняться и разрослась
деревом. Но веснам пчелы гудьмя гудели на лозине. В роевщину часто на лозину сажались рои, и мужики огребали их. Бабы и мужики часто завтракали и спали
под лозиной; а ребята лазили на нее и выламывали из нее прутья.
Окраска зверька до того подходила
под цвет
дерева, что если бы он
оставался неподвижным, то его совершенно нельзя было бы заметить.
Народ, собравшись на Примроз-Гиль, чтоб посадить
дерево в память threecentenari, [трехсотлетия (англ.).]
остался там, чтоб поговорить о скоропостижном отъезде Гарибальди. Полиция разогнала народ. Пятьдесят тысяч человек (по полицейскому рапорту) послушались тридцати полицейских и, из глубокого уважения к законности, вполовину сгубили великое право сходов
под чистым небом и во всяком случае поддержали беззаконное вмешательство власти.
Глаза умершего были открыты и запорошены снегом. Из осмотра места вокруг усопшего мои спутники выяснили, что когда китаец почувствовал себя дурно, то решил стать на бивак, снял котомку и хотел было ставить палатку, но силы оставили его; он сел
под дерево и так скончался. Маньчжур Чи-Ши-у, Сунцай и Дерсу
остались хоронить китайца, а мы пошли дальше.
Теперь, когда у Ромашова
оставалось больше свободы и уединения, все чаще и чаще приходили ему в голову непривычные, странные и сложные мысли, вроде тех, которые так потрясли его месяц тому назад, в день его ареста. Случалось это обыкновенно после службы, в сумерки, когда он тихо бродил в саду
под густыми засыпающими
деревьями и, одинокий, тоскующий, прислушивался к гудению вечерних жуков и глядел на спокойное розовое темнеющее небо.
— Но ты не знал и только немногие знали, что небольшая часть их все же уцелела и
осталась жить там, за Стенами. Голые — они ушли в леса. Они учились там у
деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато
под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню. И мы, Мефи, — мы хотим…
На нем нет ни богатого платья, ни драгоценных камней, никто его не знает, но он ждет меня и уверен, что я приду, — и я приду, и нет такой власти, которая бы остановила меня, когда я захочу пойти к нему, и
остаться с ним, и потеряться с ним там, в темноте сада,
под шорох
деревьев,
под плеск фонтана…
А дождь усиливался, оживлённее застучал по крышам, зашелестел ветвями
деревьев, по дороге ещё веселее побежали ручьи, громче захлюпала грязь
под ногами рабочих, быстро шагавших, неся лёгкий, длинный гроб. Горожане растаяли в дожде, около солдата
остались только нищие да свои.
Трудно передать на словах чувство голода. По пути собирали грибы, от которых тошнило. Мои спутники осунулись и ослабели. Первым стал отставать Гусев. Один раз он долго не приходил. Вернувшись, я нашел его лежащим
под большим
деревом. Он сказал, что решил
остаться здесь на волю судьбы. Я уговорил Гусева итти дальше, но километра через полтора он снова отстал. Тогда я решил, чтобы он шел между казаками, которые за ним следили и постоянно подбадривали.
Матрена Ниловна не передала дочери своей наружности. Волос из-под надвинутого на лоб платка не было видно, но они у нее
оставались по-прежнему русые, цвета орехового
дерева, густые, гладкие и без седины. Брови, такого же цвета, двумя густыми кистями лежали над выпуклостями глазных орбит. Проницательные и впалые глаза, серые, тенистые, с крапинками на зрачках, особенно молодили ее. В крупном свежем рту сохранились зубы, твердые и белые, подбородок слегка двоился.
Дульчин, Глафира Фирсовна, Пивокурова уходят
под деревья налево. Из клуба выходит публика и
остается в глубине площадки. На сцену выходят: Разносчик вестей, Иногородный и Москвич.
Вид шатра так иногда поражает тетеревов, что они, посидев несколько минут на
деревьях или побродя по снегу около привады, вдруг улетают, как будто чем испуганные; иногда
остаются довольно долго, но не подходят
под шатер; иногда подойдут два-три тетерева (вероятно, посмелее других) и досыта наедятся, а все остальные или смотрят, или клюют древесные почки, точь-в-точь как это бывает спервоначала или в такие года, когда нет хода тетеревам на привады.
Чтобы пройти на двор епископа, Нефоре
оставалось одно средство — назвать себя христианкой, что она и сделала, и воины, сторожившие вход во двор, тотчас же ее пропустили, оставив снаружи
под деревом ее мула и провожатого.
— Напиши поскорее известие Зенону и брось свиток со стены моему рабу, который стоит с оседланным мулом
под деревом по ту сторону запертых ворот. Пусть он спешит к Зенону, не жалея мула, и вы увидите, что, прежде чем придут биченосцы, чтобы гнать вас оцепленными веревкою к Адеру, Зенон будет здесь и сердца ваши утешатся, а я
остаюсь с вами залогом моего обещания.
Усталая от далекого переезда и от жара, Нефора сошла с седла и отослала мула и провожатого вдаль
под дерево, а сама
осталась перед открытою дверью Зенона.
Я не ушел, конечно. Она вышла на террасу, а я
остался в гостиной и минут пять перелистывал ноты. Потом и я вышел. Мы стояли рядом в тени от занавесок, а
под нами были ступени, залитые лунным светом. Через цветочные клумбы и по желтому песку аллей тянулись черные тени
деревьев.